Дмитрий Бавильский: Похищенные иконы

Небольшой отряд, набранный из старшеклассников, под предводительством Софьи Игнатьевны. Сопутствующие проблемы – сексуальные томления, морально-нравственные искания, стычки с деревенскими, робкое пьянство. Все, вроде бы, на виду, но чужая душа – потёмки…

Евгений Шкловский включил роман «Нелюбимые дети», писавшийся больше десяти лет, в сборник «Аквариум» (Издательство «НЛО», 2008). Раз, приблизительно, в четыре года у Шкловского выходит увесистый том рассказов («Аквариум», следовательно, пятый), становящийся тихим литературным событием.

Ибо ныне так уже не пишут…

Шкловский и сам человек несуетный и просветленный какой-то. Начинал критиком, прославился на этом поприще, однако с некоторого времени пропал с критических горизонтов, вышел из академии критиков, чтобы уже ничто более не отвлекало от его главного дела.

Проза у Евгения Шкловского неторопливая, густая, избыточная, но и – одновременно, воздушная, щадящая

Дело в том, что Евгений Шкловский – замечательный рассказчик, один из главных в сегодняшней литературе мастеров самого, пожалуй, сложного жанра. Нашедший формулу собственного текстуального счастья: это когда обычные обстоятельства и сюжеты усреднения, взятые из самой что ни на есть обычной жизни, подробно расписанные, разукрашенные массой психологических полутонов и нюансов, словно бы подвисают недоумённо и начинают разворачиваться в сторону притчи.

Словно бы пишет Шкловский не на компьютере, а от руки, особым своим, одному ему данным почерком . Шкловский всегда строит повествование нелинейным, ассоциативным способом ; главное почти всегда не проговаривается, но остаётся за кадром.

Ну да, как на любительской фотокарточке, которая не виновата в том, что объектив захватил массу ненужных, как когда-то казалось, подробностей, вдруг оборачивающихся точно бьющими в цель символами и знаками.

Проза у Евгения Шкловского неторопливая, густая, избыточная, но и – одновременно – воздушная, щадящая. Демонстративно старомодная – со следами учёбы у модернистов (Сэлинджер?) с их зияниями и опущенными звеньями, свингующим синтаксисом и многоточием в финале.

Впрочем, многоточия в прозе Шкловского можно ставить хоть после каждого абзаца. Ставить, впадая в задумчивость, пробуя на язык карамельки разноцветных сладких слов, из которых каждый раз складывается законченная крупнозернистая картинка.

Поэтому от романа Шкловского я не ожидал чего-то нового – слишком уж технология его, как казалось, заточена под кратковременную концентрацию сил. Ан нет.

Хотя «Нелюбимые дети» и состоят из автономных глав, каждая из которых тянет на вполне законченный мгновенный полароидный снимок, радость от текста возникает вслед за ощущением непрерывности и целостности. В духе: «И дольше века длится день, и не кончается объятье…»

Или, как пелось в песенке: «Вот и лето пролетело, всё осталось позади, но мы-то знаем – лучшее конечно впереди…» Роман Шкловского про то, что лучше впереди уже не будет. И последнее лето детства, с духотой и метаниями, влюбленностями и палёным портвейном на всю жизнь останется знаком высшей точки, в том числе и духовного, развития.

Если бы молодость знала…

«Еврейский вопрос», радиоголоса, полуподпольная богема, невозможность поездок за границу, социальная шизофрения… Ныне многие описывают брежневский застой и своё советское детство, однако немногим удаётся преодолеть притяжение эмпирики, собственной истории.

А у Шкловского «детство» работает потому, что писатель сцепляет тему с непрямым композиционным решением (первая кинематографическая ассоциация – «Зеркало» Андрея Тарковского, где тропинки разрозненных лейтмотивов собираются в финале в мощную симфоническую коду). Каждый эпизод здесь с одной стороны – законченный этюд, а с другой – ещё один кирпич в стене любовно возводимого дома.

Экспозиция «Нелюбимых детей» достаточно традиционная: берётся немногочисленное сообщество людей, отрезанных от всего прочего мира, и каждый из персонажей рассматривается под увеличительным стеклом. По-очереди. Изучаются подспудные движители мотивов поведения, прописываются причинно-следственные цепочки. Почти как в детективе у Агаты Кристи, но только без трупа. Без преступления.

Евгений Шкловский

Потому что, несмотря на дебютное похищение икон (все оказываются под подозрением), детективная интрига оказывается для Евгения Шкловского совершенно неважной. Да, она связывает разрозненные эпизоды в единое целое, нанизывает отдельные фотокарточки эпизодов словно бы на шампур, но не в том красота.

Красота – она же вокруг, рядом: в этом плавном течении Волги, в духоте и запахе высыхающих трав, в земле, где находят следы прежних жизней, в неразрешимых вопросах, решить которые много сложнее, чем разгадать загадку исчезновения чужой частной собственности.

Теперь так не пишут : сочно, неторопливо, со вкусом и расстановкой, но без излишней, впрочем, медлительности, переходящей в ненужное самолюбование. В романе Шкловского всё функционально, всё «при деле» и всё работает. Работает, прежде всего, на читательский интерес и читательское послевкусие.

Раньше таких книг было много. Секрет знали. Кажется, никогда, даже в годы самого дремучего дефицита и самого мерзостного застоя, книжные магазины не были столь скудны на хорошо написанные книжки про современность .

Нынешнее изобилие – фиктивное, нынешние бестселлеры (слово-то какое!) отдают пластмассой и практически ничего не оставляют на потом. Открывает рыба рот, да не слышно, что поёт.

С прозой Евгения Шкловского http://topos.ru/article/4562 история прямо противоположная. Голос его негромкий, но твёрдый, искренний и настоящий. «Нелюбимые дети» (понятно же, что речь идёт не только о конкретных родителях и конкретных детях!) это событие, важное, сколь незаменимое, столь и незаметное. Подтверждающее правоту заголовка и право на печаль.

Она, омытая воспоминаниями, всё ж таки светла.