Павел Руднев: «Сердцеедик»

Владимир Мирзоев превратился в очень закрытый театральный организм, почти в непробиваемого броненосца. Он стал ставить крепкие, жилистые, мускулистые спектакли, сколоченные как Ноев ковчег, - столь же преогромные, масштабные. По сути он редкий из режиссеров, кто седлает большую сцену легко и приятственно, даруя вахтанговской сцене лучшие в ее репертуаре спектакли-долгожители.

Закрытость его спектаклей выражается в иных вещах. Ему сегодня крайне трудно наладить диалог со зрителем, довериться ему, предстать перед ним открытым и смелым, провокативным и ищущим. Он выстраивает четвертую стену между залом и собой, стену невмешательства.

Мирзоев сегодня скорее отшучивается от своих спектаклей, чем их ставит, словно бы потерял веру в живую зрительскую душу, способную реагировать, а не молчать. Мирзоева словно преследует страх молчащего зала, и он делает спектакли так, чтобы зритель, не дай бог, не заскучал у него ни на минуту. Не дай бог, не задумался ни о чем существенном… Был ли у Мирзоева хотя бы один интеллектуальный повод обряжать во втором акте Сганареля в пушкинские бакенбарды, кроме того, чтобы сорвать чисто рефлекторную смеховую реакцию?!

Весь на гэгах, весь на непроизвольной смеховой стихии, весь на манерностях и странностях, перверсиях и диковинах, этот "Дон Жуан" - самый поверхностный из спектаклей Владимира Мирзоева.

Словно бы кроме истории любви и сексуальных особенностей знойного испанца, которого Максим Суханов играет просто «пусечкой», «лапочкой», «сердцеедиком», в пьесе Мольера нет совсем ничего. Голый нарратив, никакой философии, никаких глубочайших конфликтов, никакого разговора о сущности веры.

Мирзоев по обыкновению убирает из пьесы все то, с чем не может справиться (некогда недрогнувшей рукой он удалил последний акт «Ревизора» и завершил комедию отъездом Хлестакова) - фрагменты диалога с Отцом просто отданы Матери, что вообще лишает текст каких бы то ни было религиозных ассоциаций и моральных рассуждений.

Нет даже смысла говорить о том, что Марина Есипенко играет здесь так, как никогда не играла, потому все актерские свершения лишаются смысла, если не видишь смысла в рассказанной ими истории. Ведь именно здесь, в этом фрагменте, Дон Жуан первый раз перед встречей с Командором теряет самообладание, перед укоряющим ликом Отца - воплощением самого Бога, по законам христианской мистики.

Трудно вообще понять театр, который программку такого «Дон Жуана» иллюстрирует графикой Гюстава Доре к «Божественной комедии» Данте – набором вполне определенных символов и аллегорий. Ибо здесь, в царстве китайского безразличия, китайского спокойствия (сценография Станислава Морозова), о христианских мотивах «Дон Жуана» никто не вспоминает. Такого Дон Жуана, каким его играет Максим Суханов, - премилого теля, плотненького китайского божка-болванчика, бесшабашного придурка, исходящего половой истомой, - такого Жуана наказывать, в ад засылать – как ребенка бить за шалость. Жалко и стыдно, садизмом попахивает.

Не боится этот Жуан ни черта, ни ада, ни бога, ни высшей справедливости: когда Командор предлагает дать ему руку, Жуан говорит: «Зачем руку? Вот вам моя голова». Не дантовский сюжет, не средневековый уж точно, а скорее уж бердслеевский, модернистский.

Знаете о чем вышел этот «Дон Жуан»? О том, что все люди как люди - имеют некие убеждения, некие принципы, отстаивают их, дерутся, ссорятся, ругаются, умирают на дуэлях, укоряют других и самих себя. У многих кровь из носа хлещет, когда они что-то доказывают Жуану. А между ними, дураками с убеждениями, затесался, завелся вот такой вот премилый «пусёныш», у которого вообще в голове ничего не задерживается и у которого нет никаких устойчивых или неустойчивых принципов.

Он «свободен, словно птица в облаках», идет «с песней по жизни», поет с живой рок-блюзовой группой какие-то не слишком приятные западные рок-н-роллы, реализуя, вероятно, какую-то дурно понятую тоску по свободе. Мелко, мелко, ужасно мелко. Этому мощнейшему актерскому организму Максиму Суханову – все это по щиколотку.

Слабые силы этого спектакля, конечно, можно было вычислить из распределения. Изначальный замысел предполагал, что Сганареля сыграет Сергей Маковецкий. К великому сожалению, планы изменились, и дуэт отлично прилаженных друг к другу актеров распался. Сегодня понятно, что исчезновение из спектакля Маковецкого подкосило замысел и увело Мирзоева в абсолютно безответственную аттракционную режиссуру. Нынешний Сганарель Евгений Стычкин, конечно, изумляет органикой и, в сущности, очень неплохой игрой (и это более чем удивительно: работа с Прохановым и Хомским не смогла испортить этого по-своему уникального артиста), но здесь демонстрирует ту самую моторику, «райкинскую» внешнюю манеру, выгодную в роли какого-нибудь Труффальдино, но лишнюю в Сганареле, у которого смысл - в словах, а не в действии, в попытке спора с хозяином, а не в изысканной клоунаде.

Такой актер был бы уместен в роли Пьеро, но это место занято блистательным комиком Лерой Горкиным, который вместе со своей Шарлоттой с удовольствием играет в придурков-крестьян, надев шапку с фаллосом на голову и имитируя малоросские интонации Анастасии Заворотнюк.