Павел Руднев: Дело об уплотнении театра

Анатолий Васильев впал в амплуа обижаемого и обижающегося гения. Он не раз заявлял, что готов уехать из страны, бравируя тем, что на Западе его принимают лучше, что в Леоне, где он преподает, «в переулке каждая собака знает его легкую походку».

Сравнивать гастрольные выезды и домашнюю работу – все равно что сравнивать западный гостиничный сервис и домашний уют. Там чище, здесь теплее. У Васильева вообще несколько «гостиничная» психология – тут принеси, там подай. Я гений, дайте мне пространство для жизни. Чем больше, тем лучше.

Но «бог дал, бог взял» - гласит известная поговорка, и надо еще сильно разбираться в законности или противозаконности исполнительных актов Комитета по культуре города Москвы.

Предыстория такова. Великому режиссеру с уникальным методом актерской работы становилось тесно в студии на Поварской, которую Васильев получил в эпоху перестройки, отремонтировав и вычистив ущербный арбатский подвал. Некоторое время назад московское правительство передало кинотеатр «Уран» на Сретенке в распоряжение театра и стало строить там уникальное помещение по довольно затратной архитектуре, предложенной самим театром.

В огромном здании расположились три сцены, репетиционные площадки, обширное двухэтажное фойе и церковка, вписанная в театральные стены. Здание было построено к театральной Олимпиаде, активно использовалось под ее программы, а затем начало угасать, лишь изредка, короткими вспышками напоминая о том, что в «Школе драматического искусства» идет какая-то публичная театральная жизнь.

Васильев утверждает, что его театр – не показной, не репертуарный, что это лаборатория и школа. Зритель для такой модели в принципе не нужен, является факультативным элементом замысла. Но сосредоточенность работы не отменяет ее интенсивности, а специфический внутренний ритм не отменяет иных способностей к публичной театральной деятельности.

На самом деле подобные утверждения - вопрос грамотного пиара: уметь постоянно напоминать о себе, подтверждая статус легенды и подвижника театрального дела. Сейчас, хотим мы этого или нет, без этого никак нельзя, тем более перед лицом власти, законно желающей отдачи. Ведь государство – это тоже спонсор.

Сложившаяся ситуация ставит вечный вопрос о том, возможен ли авторский театр за государственный счет? Возможно ли элитное искусство за счет налогоплательщика, и почему до сих пор не нашлось у Анатолия Васильева, фигуры первой величины, негосударственных денег для его сугубо не массового театра.

Когда группа агрессивно настроенных товарищей попросила профессора Преображенского уплотниться и не жить в восьми комнатах, профессор потрудился объяснить, для чего нужно ему каждое из занимаемых помещений. Внятно объяснил, доходчиво. Васильев не потрудился. Он говорит «надо» и постоянно скрывает результаты своего труда. У него очень много учеников, многим из них реально негде работать.

Театр фактически закрыт для гастролей и чужих коллективов. Если Васильева нет в Москве (а это может быть и полугодовой отъезд), театр простаивает. Впрочем, простаивает он довольно часто – спектакли играются в нем не более 10 раз в месяц.

Свершившаяся реконструкция, реорганизация театра требовала от Васильева резкой перемены в стиле управления театром, стратегических изменений в репертуарной политике. Но Васильев все равно, даже и в просторных хоромах, остался затворником по духу и по букве, теперь, правда, в глянце и с церковью. Увеличение пространства и площадей предполагало новые усилия в работе, заполнение доверенных пространств – и тут московское правительство право в своих претензиях: театр не развивается, он стоит на месте, не набирая новых оборотов и интенсивности. Увеличение площади не привело к увеличению художественных потребностей и наращиванию культурной работы.

С появлением здания на Сретенке авторский театр Анатолия Васильева должен был стать одной из сторон деятельности, но не единственной ее стороной, не доминантой, как это было в период Поварской.

Васильеву сегодня не хватает элементарных вещей – грамотной менеджерской команды, способной превратить обе площадки в центр поддержки международного экспериментального театра.

Режиссер надевает маску жертвы, утверждая, что художника «гонят из Москвы». Васильев похож на человека, удрученного и сокрушенного тем, что у него пропал талончик на метро, когда в другой руке он держит проездной билет на месяц. Считать травлей соломоново решение московских властей - это капризы гения, иначе не скажешь. Авангардист, борющийся за собственность, - это нонсенс. Вдвойне нонсенс – авангардист, не желающий отдать излишки своего пространства другим художникам, кто только еще начинает свой путь в искусстве. Странно и комично заботиться о собственности, впадая в амплуа гонимого, у которого отнимают – нет, не идеологию, не взгляды, не эстетику, - а маленькую квартиру. В дар тем, кто предоставил большую площадь. Васильев знает все о Пушкине. Но забыл одну простую сказку, самую простейшую. Называется - «О рыбаке и рыбке».

Конечно, будет жалко, если Комитет по культуре отдаст студию на Поварской не тем, кому эта студия должна принадлежать. Например, обойдет в этом вопросе бездомную и достойнейшую «Мастерскую Сергея Женовача». Тут надо следить и смотреть во все глаза. Если помещение попадет в нечистоплотные руки, то пафос этого текста следует, разумеется, отменить.

Разговор идет исключительно о справедливости.