«Не высший класс, зато с бельем»

В опросе ВЦИОМ, выявлявшем «русских кумиров XX века», Высоцкий второй после Гагарина. Фигура, что называется, «народнее некуда», не человек – национальный символ. Не то чтобы Владимира Семеновича любили все вообще, но уж точно – все страты: от академиков до уркаганов, от шахтеров до банкиров, от чиновников до интеллигенции. Пойди поищи второго такого, что в списке персональных кумиров может соседствовать и с Тарковским, и с Чайковским, и с Шуфутинским – вплоть до Сталина, Сахарова и Киркорова. Разве что все тот же Гагарин.

Реальное имя лишь у Высоцкого, он же значится в титрах, как будто бы воскрес вдругорядь и сыграл самого себя, просто неудачно сыграл, живые мертвецы вообще непластичны

Словом, снимая кино про символ, придется либо в бронзе его отливать, либо, напротив, землей обмазывать. С Гагариным, помнится, режиссер Герман-младший пошел по второму пути (кадры с «космонавтом Юрой», что забавляется с ржавым велосипедом и хлещет водку на мокром полу, – лучшее из сделанного нами в миссии очеловечивания сверхчеловеков), по второму пути планировал двинуть и режиссер Волошин, но был вовремя заменен продюсерами на режиссера Буслова. Получился компромисс.

С одной стороны, наличествует всё грязное белье, о котором в среде поклонников и почитателей говорить не принято: наркотики, юные любовницы, шулерство с концертными сборами. С другой, Высоцкий в фильме то ли портрет на стене (и тогда внешнее сходство, действительно, важно), то ли образ на иконе: не ест, не пьет, восемь минут подряд даже и не дышит, а после воскресает (с теми, кого на иконах малюют, такое случается). Но главное, пожалуй, в том, что своим присутствием он пробуждает в людях лучшее – смелость в трусах, порядочность в дельцах и совесть в тех, кому она по уставу не положена.

Где-то в подвалах КГБ Узбекской ССР полковник Виктор Михайлович колет культорга и бухгалтера, да и раскалывает-таки. Только нужны полковнику не они – расхитители социалистической собственности, а Высоцкий, пусть не Высоцкий на нарах, но Высоцкий на поводке – чтоб тише себя вел, ходил опасно. Силок расставлен, и вот из Москвы в Ташкент – город хлебный вылетают четверо как бы друзей, а Марина Влади висит на проводе и готовит в Париже реабилитационную клинику, в которую кумир миллионов уже не успеет лечь.

#{image=581026}Жанровая в целом история про музыку, сексотов и любовь имеет своей высшей точкой отнюдь не клиническую смерть поэта (реальный случай, дошедший до нас через вторые руки сценариста – сына Никиты), а нервное томление на предмет того, довезет ли полюбовница Танюха до Бухары морфин, без которого Высоцкому уж точно не жить, причем довезет не две-три ампулы почему-то, а сразу коробку – «в особо крупном размере», на радость «кровавой гэбне». Смерть с воскрешением тут отвечают за лирику, из комы вылезает заснеженный флэшбек, где ВВ выталкивает из грязи машину вместе со второй своей семьей – эдакий вопль сына о том, что еще один год жизни (ровно год, день в день) был подарен Высоцкому Богом ради детей, но привел лишь к тому, что отец вновь начал писать – писать про «черного человека в костюме сером» на размятой пачке «Мальборо».

Потому и с бельем.

Кто при этом играет Высоцкого – Безруков, чьи уши торчат, или не Безруков, или кто-то вместе с Безруковым – по определению волнует всех, хотя это совершенно неважно. Его фигура здесь одновременно и фон, и раздражитель, и, повторимся, икона-образ, и бренд. Для фильмов жанровых подобное нормально, без Дарта Вейдера «Звездные войны» невозможны, но кого утвердили на кастинге – плевать, под шлемом (в нашем случае – за гримом) может прятаться хоть Джек Николсон, хоть Адам Сэндлер, хоть Вдовиченков, хоть Безруков. «Как херувим, стерилен ты» – и так далее.

Нельзя сказать, что это совсем уж коммерческое кино, все-таки история личная, родным сыном написанная, и этот факт вполне искупает сцены, за которые стороннего сценариста клеймили бы как пошляка. Особо – ту, где Высоцкий молится Господу за всех, кого любит, и молитву его, не отрываясь, слушает незримый полковник Виктор Михайлович, вроде бы даже готовый расплакаться, а то и повторить поступок сборщика податей.

На эту тему
• «Социальная сеть»: Возможно, лучший фильм года
• «Стать Джоном Ленноном»: Позвоните родителям
• «Поп»: Про хороших гитлеровцев в год юбилея Победы
• «Кочегар»: Балабанов шокирует и подводит итоги
• Максим Кононенко: В поисках сюжета для новой песни...

Вообще, главная мужская роль в «Высоцком» – это именно Виктор Михайлович (неожиданно блестящая работа Андрея Смолякова), тот самый «черный человек в костюме сером». Имярек же в роли Самого больше лежит, чем ходит, больше курит, чем говорит, больше думает, чем действует, то есть вполне отвечает задаче образа, визуализированного с помощью силикона и пикселей. Лишь однажды, на бухарском базаре он дает Актер Актерыча и покупает ковер – тот самый, на котором воскреснет. В остальное время поближе к заднику – к красному углу его оттирает свита, а из свиты стоит выделить двоих.

Во-первых, режиссера Астрахана (сексот-культорг Фридман): сыгравший даже не «кого-то» из своих «народных комедий», а как будто целый свой фильм, просто единолично – он узнаваемо грешен и потешно нелеп, но красив в резком жесте и умилителен в момент, когда в тяжелой внутренней борьбе наконец-то побеждает стыд. Во-вторых, Андрея Панина (личный врач Высоцкого): на подобных персонажей – болтливых, эксцентричных, ловких – богата студия «Дисней», правда, там их делают животными – пташкой, зверюшкой, рыбкой али светлячком, в крайнем случае – негром. Что до Максима Леонидова (импресарио) и Ивана Урганта (коллега героя по «Таганке»), один запоминается разве что прической, другой тем, что непривычно мало шутит (который кто – тоже неважно).

Примечательно, что у всех героев есть прототипы, но реальное имя лишь у Высоцкого, он же значится в титрах, как будто бы воскрес вдругорядь и сыграл самого себя, просто неудачно сыграл, живые мертвецы вообще непластичны. Вот «к микрофону встал как к образам», привычно расстроенная гитара вроде его, вокал – тем более, в профиль похож, а большего, наверное, не требуется. К списку и без того неуместных библейских аналогий остается добавить, что режиссер использует Высоцкого почти как церковную реликвию – восторг и благоговение обеспечены уж тем, что она просто есть. Причем к прихожанам отношение не щепетильное, напротив, критичное – местный зал ориентируется на начальство из ЦК, и поперек батьки аплодировать не начинает.

#{movie}Вдобавок продюсерская команда зримо пытается объединить и удовлетворить все страты зрителей, как объединял их сам Высоцкий. Разумеется, всем не угодишь, мнения предвидятся полярные, но набор предложен щедрый: одним песни, другим – любовь, третьим – история из серии «полицейские и воры». Для пенсионеров – ностальгия, для молодежи – актриса Акиньшина, для интеллигенции – «кровавая гэбня», для четких ребят – послужной список режиссера, для коммунистов – счастливая вроде бы страна, «которую мы потеряли», для националистов – «шахид-такси», липкий взгляд и цепкие руки узбека как напоминание о тех, кто статистику по изнасилованиям в столицах делает. Наконец, для фанатов ретро – аккуратно воссозданный быт, начиная со старомодных джинсов и «того самого» «Мерседеса», заканчивая Москвой, удивляющей не столько отсутствием небоскребов, сколько отсутствием пробок. Даже и ручка у Высоцкого не простая, а связанная из капельницы – то советский народный промысел, почти утраченный, а жаль.

«Гэбня» в фильме тоже какая-то объединяющая. С человеческим лицом, с эмоциями, на компромиссах, не тупо людям вредит, а следит за законностью, выполняет долг перед обществом, взяток не берет, защищает женщин. Словом, все по уму, да только не по совести: рычаги у системы выломаны вовсе, видно, что работает она на подлости, как на бензине, и в предложенных обстоятельствах очень хочется, чтобы этих симпатичных серых пиджаков вовсе не было, хотя они и нужны. Достало.

Такое и на мораль потянет, ведь должна же у фильма быть мораль. Ну, не в том же, в конце концов, мораль, что друзья познаются в беде, что поэт должен творить, что девочка плакать не должна, что наркотики – это плохо, и «нет, ребята-демократы, только чай».

«Но нам предложат деревянные костюмы,

Люди, люди...»