Андрей Архангельский: Дегенерация победителей

Эстетика 1940-х годов и гламурного патриотизма 2010-х во многом совпадают. Вот Марина Голуб или Лиза Боярская, допустим, – актрисы вполне сталинского типа: обе воплощают на экране нужный государству тип.

На Московском кинофестивале я смотрю все, что связано с войной и патриотикой: российские премьеры и зарубежные. Вот зарубежные: французская «Облава» – про уничтожение в 1942 году 10 тысяч французских евреев; польская «Иоанна» – о спасении во время войны еврейской девочки. Человек язвительный заметил бы, что тему Холокоста европейцы эксплуатируют для решения насущных, далеких от сострадания целей: страны, чье поведение во время войны нельзя назвать однозначным, пытаются задним числом поправить свой имидж. Но, даже зная это, нельзя не оценить какой-то священной серьезности, с которой они относятся к военному материалу. Режиссер и актеры буквально вгрызаются в тему; такое и снимать, и смотреть тяжело, но я не знаю большей пользы от кино, чем когда оно делает больно.

«Студия каждый год должна отдавать государству долг – испекать к сроку патриотический пирожок. Снимать нечто такое, что понравилось бы одновременно и государству, и массовому зрителю»

70 лет назад, в 1941 году, с нами случилась трагедия, которую до сих пор не могут объяснить: почему при всей нашей силе и технике мы едва не потеряли страну? В нулевые годы, кроме фильма «Свои» Месхиева (2004), не было ни одной попытки художественного осмысления трагедии, не считая, конечно, Михалкова. У которого получилась альтернативная история войны – как было бы, если бы богом был Михалков. Еще вспоминается «Брестская крепость» (2010) – первый фильм, сделанный по госзаказу: фильм неплохой, хотя и без претензий. И еще четыре исторических реконструкции Алексея Пивоварова на НТВ. И все.

Вернуть на экраны патриотику – для этого и была реформирована два года назад система финансирования кино: с тех пор большую часть государственных средств распределяют между десятком крупнейших кинокомпаний страны. Первый плод реформации – комедия «Пять невест» компании «Централ Партнершип» (ЦПШ), премьера которой состоялась на ММКФ.

Это ремикс комедии 1950-х годов; копирование советского материала является обычным делом для патриотики, но раньше все больше пользовались материалом 1970–1980-х, а теперь дошли вот до 1950-х: тут есть какая-то тревожная закономерность.

Фильм «Пять невест» могли бы запросто снять году так в 1946-м или 1947-м; сразу следом за «Небесным тихоходом» (1945), где главная проблема у воюющих летчиков – что «на небе жены не найдешь». Война там, собственно, – декорация; вместо нее – умолчание, ноль, пустое место. Сталинская пропаганда вообще не желала говорить о войне всерьез, и это можно понять: люди нуждались в терапии. Почему, однако, сегодня понадобилось воспроизводить клише сталинского кино – это интересный вопрос.

Я думаю, что тут работают какие-то еще не до конца исследованные закономерности госкапитализма: необходимость демонстрировать лояльность, с одной стороны, а с другой – желание продать эту чушь как можно большему числу потребителей. Лояльность убивает критичность мышления, а «эффективность» убивает мало-мальский вкус. Эта связка неожиданно возрождает не позднесоветскую даже эстетику, а именно кондовую сталинскую. Выясняется, что эстетика 1940-х годов и гламурного патриотизма 2010-х во многом совпадают. А Марина Голуб или Лиза Боярская – актрисы вполне сталинского типа: обе воплощают на экране нужный государству тип – жизненной «народной» женщины и женщины-мечты. Такие вождю нравились – которые способны вовремя сплясать и спеть, отвлечь от дурных мыслей.

На воспроизводство сталинского канона в массовом кино толкают и вполне рациональные причины – та самая система госфинансирования.

Вот компании ЦПШ государство в числе прочих выделяет какие-то там миллионы в рублях на патриотику. Студия каждый год должна отдавать государству долг – испекать к сроку патриотический пирожок. И вот руководители собираются на планерку и нервно курят. Им нужно снять нечто такое, что понравилось бы одновременно и государству, и массовому зрителю. Если бы ЦПШ задумала снять нечто серьезное о войне, студия попала бы на дикие бабки (батальные съемки стоят дорого), и на съемки ушло бы времени больше, чем год. Кроме того, это дорогое и сложное кино, скорее всего, не было бы счастливо в прокате. И, наконец, если бы это кино поставило перед зрителем острые и тяжелые вопросы, то могло быть обвинено в антипатриотизме. То есть еще на этапе сметы продюсеры понимают: хорошую работу при таком раскладе делать неэффективно и опасно.

А что не опасно? Снять комедию на военном материале: это ни к чему не обязывает, а в то же время канает за патриотическое. Забота о смотрибельности и выгоде заставляет авторов совершать кощунство – снимать веселуху про смоленскую деревню 1945 года, которая в реальности представляла собой пепелище; законы рынка побеждают законы правдоподобия и морали. Так выходит кинцо с ломящимися от еды столами, с тракторами да машинами, с довольными мужиками да бабами, у которых одна нерешенная проблема – замуж! Но вот в деревню приезжает летчик-герой, и все завертелось и т.д.

Вот итог возрождения системы госзаказа: неосталинское, дегенеративное, не побоюсь этого слова, искусство.