Виктор Топоров: Дурацкий остаток

Прав, всецело прав суровый Роман Волобуев: кино никакое. Хуже, чем никакое, – и слабое, и фальшивое одновременно. Скроенное, впрочем, – Американская киноакадемия тут не ошиблась – евростандартными силами по «интеллектуальным» голливудским рецептам: идейная и этическая проблематика на уровне, доступном и амебе, и непременная слеза тайного удовлетворения в финале.

В фильме показана борьба гэдээровских диссидентов (писателей, режиссеров, артистов) с «преступным режимом» и сделан упор на тихий подвиг некоего сотрудника Штази (Staatssicherheit – госбезопасность), втайне перешедшего на их сторону.

После падения стены берлинцы взвыли из-за обрушившейся на них дороговизны – а это их всего-навсего приравняли к остальным жителям ФРГ

Этакий, если кто помнит отечественную историю, Клеточников – сотрудник охранки, помогавший бомбистам и жестоко поплатившийся за это.

В концовке фильма знаменитый – уже в объединенной, а главное, свободной Германии – писатель выпускает роман с посвящением безымянному благодетелю, спасшему его от ареста и поплатившемуся за это карьерой, а тот тратит на книгу в твердом переплете едва ли не последние 30 DM.

А вот пока служил в охранке, тратил деньги лишь на выпивку и бл…й, правда и платили ему по социалистическим меркам немало.

Клеточников выручал цареубийц, охотников за головами великих князей, министров и генерал-губернаторов. Восточногерманский Клеточников покрывает публициста, украдкой сочинившего и переправившего на Запад эссе о подлинной статистике самоубийств в якобы процветающей Германской Демократической Республике. По мысли создателей ленты (интересно, кому, кроме Голливуда, они дурят голову?), эссеиста за это «злодеяние» в ГДР непременно казнили бы или, в лучшем случае, убили без суда.

Никто не спорит, Штази отличалась беспримерной – по послесталинским меркам – брутальностью. Но только действуя как разведка и контрразведка. Идеологических противников (диссидентов) в ГДР, как и у нас, в основном выпроваживали на Запад.

А уж кого из них выпроваживали, а кто рвался туда сам – вопрос отдельный.

Из ГДР в подавляющем большинстве случаев рвались сами. Языковой барьер (изрядно смущавший отечественных письменников, режиссеров и артистов драмтеатра; вот почему уезжали у нас в основном художники и музыканты да улепетывали балеруны) отсутствовал: потенциальная аудитория в ГДР составляла 17 млн человек, а в ФРГ (вместе с Австрией и Швейцарией) – 70. Кроме того, для «литературных беженцев» существовал режим наибольшего благоприятствования.

(Кстати говоря, режим наибольшего благоприятствования был введен – после пресловутого прорыва воздушной блокады – и во всем Западном Берлине. Здесь всё было фантастически дешево. После падения стены берлинцы взвыли из-за обрушившейся на них дороговизны – а это их всего-навсего приравняли к остальным жителям ФРГ.)

Другое дело, что творческая элита находилась в ГДР (как и в СССР) практически на гособеспечении. Бедствуя по сравнению с творческой элитой Запада, она вместе с тем по туземным меркам роскошествовала. Относительное преуспеяние куда важнее абсолютного. Какой-нибудь московский прозаик средней руки брал без очереди в Союзе писателей «Жигули», ездил на них три года, а потом продавал с рук втридорога и, опять-таки без очереди, приобретал новые. В ГДР то же самое проделывали с «Трабантами».

Предполагалось (и говорилось, и, главное, подразумевалось), что преисполненная благодарности элита будет за это служить делу Партии. И у нас, и в ГДР… Ослушание наказывалось, но мягко. Принципиальное отступничество – построже, но, в общем-то, тоже мягко.

Сложнее всего обстояло дело с писательским и режиссерским лукавством (с эзоповым языком в самом широком смысле слова) – когда, скажем, Юрий Любимов ставил «Бориса Годунова», а (в ГДР) Штефан Гейм сочинял и публиковал «Историю царя Давида» – в обоих случаях единственно затем, чтобы, проведя неизбежные параллели, «очернить социалистическую действительность».

Считается, что Максим Горький вернулся на родину (и придумал социалистический реализм, и воспел Беломорканал, и был, предположительно, умерщвлен) главным образом потому, что вышел из моды на Западе – и ему прекратили платить бешеные гонорары. «А вот в СССР (хвастался Алексей Толстой Ивану Бунину) я на свои гонорары каждый день могу себе покупать по дому!»

(Оно, конечно, и дома были дешевы. Да и покупать их разрешали далеко не каждому.)

Менее известно (у нас) другое: после поражения нацистской Германии и возникновения четырех оккупационных зон (а затем двух германских государств), вернувшись на родину, крайне неуютно почувствовали себя в свободной стране и поспешили перебраться в ГДР и Бертольт Брехт, и Леон Фейхтвангер, и братья Томас и Генрих Манны! Правда, архив (и права на произведения) все они благоразумно оставили на Западе.

В 1968 году я, студент-германист, побывал на нескольких гастрольных спектаклях знаменитого Берлинского ансамбля. Брехта уже не было в живых, но в изумительной творческой форме была его вдова Елена Вайгель и вовсю гениальничал молодой Пауль Шалль.

Через пару лет он стал главным режиссером брехтовского театра, а еще через несколько благополучно удрал на Запад, после чего Берлинский ансамбль хоть и не был закрыт, но тихо испустил дух.

Историю с театром на Таганке вы помните сами.

Знавал я (заочно) супружескую пару поэтов – Райнера и Сару Кирш. Я переводил обоих. Брак распался с отъездом Сары (она была гораздо талантливее мужа) на Запад. Райнер предпочел остаться в ГДР.

ГДР. DDR. Der Dumme Rest – дурацкий остаток – так расшифровывали название своего государства восточные немцы. В какой-то момент рванулась на Запад и вся страна: за колбасой и свободой! Колбаса в ГДР была, но считалось, что в ФРГ она лучше.

Немецкий Галич – Вольф Бирман перебрался в ГДР из ФРГ по идейным соображениям – и долгие десятилетия спустя не без труда (и опять-таки по идейным соображениям) вернулся обратно. 9.11.1987 я разыскивал его в Гамбурге и, разумеется, не застал: он уже валил Берлинскую стену.

В «Жизни других», основанной, безусловно, на диссидентской версии событий (отсюда и преувеличения, и натяжки, не говоря уж о перманентном лукавстве), главным монстром предстает «министр искусства» ГДР – похотливый старик, перманентной угрозой закрыть театр принуждающий к регулярным соитиям на заднем сиденье персонального лимузина жену ведущего драматурга.

В конце фильма он же (кстати, почему не в тюрьме? В объединенной Германии быстро и безжалостно отправили всю эту публику за решетку) злорадно говорит овдовевшему (жена, расколовшись на допросе в Штази, бросилась под машину) рогоносцу: ну вот, искусство у нас теперь американское, а ты со своими пьесами никому не нужен!
И это единственное честное место во всей картине.
Да и оно смазано хеппи-эндом.
Потому что драматург, он же эссеист, оказывается, успешно переквалифицировался в прозаики. И выпустил роман. Про хороших людей. И посвятил его своему безымянному спасителю из Штази, восточногерманскому Клеточникову.
И тот купил его – на последние 30 марок.
А больше этот роман наверняка не купил никто, добавлю я от себя.
Кроме разве что еще одного безымянного спасителя – московского журнала «Иностранная литература». Там такое любят.
Так что, чем черт не шутит, про хороших людей еще почитаем.